Николай Рябчук: «В следующем самолете планирую прочитать Шкляра»

Людмила Таран, «Литакцент» «Если бы укр-политикум был на уровне укр-литературы, то и Украина, думаю, была бы где во второй десятке, а не во второй сотне стран мира» Николай Рябчук – публицист, поэт, критик, переводчик. Родился в 1953 г. в Луцке. Рос в Львове, где, окончив десятилетку, поступил в Политехники, которую благополучно не закончил (в связи с делом самиздатовский художественного альманаха Сундук). Некоторое время вынужден был работать на заключении рельсов (в Славском), слесарем-сантехником, гипував.
1983 году окончил Московский литинститут.
Автор книг Потребность слова (1985), Зима во Львове (1989), От Малороссии к Украине (2000) (переведены на польский и французский), Дилеммы украинский Фауста (2000), Где-нибудь, только не здесь (2002).
Последняя по времени выхода книга – Постколониальный синдром. Наблюдение (2011).
Отмечен премией Антонович (2003), наградой Польско-украинская Капитулы (2002) и медалью Bene merito министра иностранных дел Республики Польша за вклад в польско-украинскую взаимопонимание.
– Николай, давно Ты встречался с теми, кто создал свое время – в 70-е годы – круг Лари: Виктором Морозовым, Олегом Лышега, Романом Кисем? Насколько мне известно, никто из вас не продался за лакомство несчастное. То есть, хоть и не декларировались определенные принципы и идеалы, но они все же были в вашем тогдашнем романтическом жизни с, так сказать, гипивсько-дзенбудистським ореолом? Как сейчас сформулировал их, ваши жизненные установки?
– Ты не поверишь – мы видимся очень редко, хотя, я думаю, и дальше остаемся очень близкими друзьями. Просто эта дружба, мне кажется, перешла на какой другой уровень: мы не видимся, но находимся как бы на той же волне. И при встрече продолжаем разговор так, будто она и не прерывалась, будто мы не виделись несколько дней или часов, а не несколько лет. Это нормально. Люди с возрастом становятся самодостатнишимы, более сосредоточенными на себе, на своих делах, на семье. Зато молодости чрезвычайно нужна среда единомышленников – ощущение плеча, команды, стаи. Особенно в тоталитарной стране, где всякое инакомыслие на разные лады преследовалось и где внутренняя солидарность была очень нужной, чтобы противостоять внешнему давлению. Нас, двадцатилетних, объединяла отвращение к советской системе, к идеологическому маразма, до лживого соцреализма. И одновременно – любовь к красивым книг, фильмов, музыки. Это был бунт не столько политический, как эстетический. Хотя в той стране все считалось политикой. В любом случае, это было хорошо прививки от всякого фальши. Мы уже давно движемся различными орбитами, но, как мне кажется, находимся и дальше в том же гравитационном поле. Оно нас незримо объединяет. И напоминает о определенные стандарты – и творческие, и поведенческие.
– Кто из шестидесятников остался для тебя неким примером, авторитетом? Замечено: молодые люди чаще ориентируются не на своих предшественников, а на их предшественников. Преемственность удивительным образом передается через поколения. Для детей деды есть в чем авторитетнее от родителей. Наверное, каждое поколение бунтует прежде всего против родителей. Для меня важнее моральные и художественные уроки не шестидесятников, а священных стариков, как Юрия Шевелева, Юрия Луцкого, Иллариона Чолгана, Михаила Демкович-Добрянского. По шестидесятников, то я боюсь говорить на эту тему. Есть много различных интерпретаций самого определения этого литературного явления. Именно поэтому до сих пор возникают недоразумения. Скажем, Евгений Сверстюк причисляет к шестидесятников только тех, кто не колаборував с режимом. Это люди, которые пошли в лагеря или просто замолчали, как Лина Костенко. Для других – это поколение интеллигенции, пришло в 1960-е годы. Т.е. есть узкое значение термина шестидесятники, а есть широкое. Если говорить о первом, то во многом это поколение сохранило моральный авторитет. Хотя и не совсем: видим, как определенная часть тех, которые отбыли и тюрьмы, и лагеря, не выдержали испытания свободой, славой. Некоторые просто потерял на интеллектуальном блеске, остановился в развитии, стал догматиком. Конечно, обидно. Потеря интеллектуальной динамики – это окостенение. Пошестидесятников в широком смысле, которые еще в 1970-е пошли на коллаборационизм, то это абсолютно печальное явление. Это – окончательный конец творческий, интеллектуальный, нравственный. Это нечто такое унылое, как Тычина в 1960-е … В любом случае, мне трудно признать кумиров в фигурах этого поколения.

– Помню, в англоязычной предисловии к антологии Украинский рассказы, вышедшей в США, Соломия Павлычко писала: Было два места в Киеве, где можно было встретить этих (т.е. восьмидесятников – Л.Т.) писателей: квартира Николая Рябчука .. . и офис Игоря Рымарука. Напомни, кто побывал в твоем доме во Львове на улице кавалерийской и в Киеве на Заньковецкой? Какие идеи там ковались и воплощались? – Пусть сами гости и вспоминают. Некоторые, наконец, уже поописував те тусовки – Винничук, Неборак, Андрухович. Мы не ковали идей, просто обменивались книгами, мыслями, стихами. Нам говорилось об обычном человеческом общении, творческую автономию, внутреннюю свободу.
– Из твоих публикаций 1970-1990-х годов видно, что ты как критик и редактор все время пытался переориентировать украинскую литературу с рустикальности на урбанистику, на современные стили. Что из этого в конце концов получилось, по-твоему? – Это не совсем так. В соцреализме хватало урбанистики, в доброй литературе – рустикальности. Мне говорилось скорее о модернизации – стилевую, умственную, концептуальную. Украинская литература, по моему мнению, преодолела этот барьер, вышла за провинциальные рамки, в которые ее искусственно загонял соцреализм. Сейчас это нормальная европейская литература – разного, разумеется, уровня, но вполне современная и в тематике, и в художественном мышлении, и в технических средствах. Я бы сказал так: это приличная литература небольшой европейской нации. Но поскольку нас почти 50 миллионов, то всем хочется, чтобы и литература была – Великой. Отсюда определенное комплексирования: что мы не немцы, не русские, не французы и даже не поляки. Эстонцы и словаки по этому поводу не комплексуют, а мы – страдаем. Может, потому, что русские постоянно подстрекают: а где ваш Толстой, а где ваш Достоевский? Пусть попробуют обратиться с этими дурацкими вопросами к хорватов или словенцев!

– Как думаешь, насколько сейчас украинская культура вообще и литература в частности вышла из культурного порабощения к эстетическому освобождения? – Да она вышла оттуда уже давно – я бы сказал, с появлением украинского модернизма, то есть литературы не только для крестьян, для народа, но и для интеллигенции и даже для самой литературы. Другое дело, что наше население никак с того умственного египетского плена не получится, и это ставит литературу, то есть литераторов в несколько двусмысленное положение.
– Насколько возможен и или вообще плодотворный творческий диалог между украинской и русскоязычной литературы в Украине? Складывается впечатление, что они существуют вполне параллельно, не пересекаясь. Не думаю, что речь идет о войне дискурсов, войну идентичностей, однако …- Это действительно разные миры. Русскоязычная литература во многом все еще остается частью общероссийской, общеимперской литературы, и русскоязычные литераторы являются участниками, прежде всего, тамошнего литпроцесса, а к местной литературы украиноязычных аборигенов им нет особого дела – как и к аборигенам казахских или киргизских. Есть, конечно, и исключения, как, например, Андрей Курков, который хорошо ориентируется в современной украинской литературе и достаточно, на мой взгляд, интегрированным именно в украинском литературном процессе. Но это, наверное, потому, что он хорошо интегрирован также в литпроцесс европейский и поэтому, в отличие от многих своих коллег в Украину, не имеет провинциальных комплексов и не переживает литпроцесса в Москве. Ему и в Киеве хорошо, а как надоедает Киев, то есть Париж-Берлин-Лондон, поэтому Москва не в этом контексте особое значение.
Хотя справедливости ради должен заметить, что и украинские писатели больше смотрят на Москву, на тамошних авторитетов, чем на своих русскоязычных коллег в Украину. То есть они имеют определенное москвоцентричной предубеждения.

– Или все-таки витворилася, по-твоему, украинская массовая культура? Если так, то какой мере, когда такая (мера) существует? – Поскольку мы уже более ста лет живем в массовом обществе, то и массоваякультура в нем, естественно, существует. Насколько она украинском – другое дело. Распространение масскульта куда больше зависит от коммуникационных ресурсов, от продвижения, от финансовых инвестиций, чем от какой его объективной художественного качества. В этом смысле украинская массовая культура во многом является региональной частью масскульта общеимперского – Верка Сердючка в этом смысле не отличается как явление от Тарапуньки со Штепселем или Прони Прокофьевны с Голохвастовым. Я бы даже вывел закономерность (хотя бывают и исключения): чем явление мистецькише, тем оно украинськише (и наоборот), а чем популярнее – тем больше оно общерусское (и наоборот). Это не изменится, пока украинская Масскультовое рынок является частью российского, а русский язык и культура для большинства укр-населения являются почте такой же родной, или родной, как украинская.
– Какое твое видение в сложившихся обстоятельствах, общественных механизмов реализации культурного продукта в Украине, в частности художественной литературы, когда из десяти проданных книг только одна – на украинском языке? – Есть два пути, которые в идеале должны друг друга дополнять: государственный протекционизм для национального культурного продукта и определенная национальная мобилизация по принципу свой к своему за своим или покупай украинское! Если кто-нибудь и зукраинизуе эту страну, то отнюдь не ее высшие классы (феодалы), полностью российско-креольские и не самые низкие (люмпены, включая сельские), которым все это по барабану. Это сделает только кулачество (фермерство), если появится, и мелкая буржуазия.
– В свое время (1985 г. и 1989 г.) ты был выпускающим редактором поэтических сборников Небо и площади и центра города тогда еще мало кому известного Юрия Андруховича. Что ты в них увидел? Как относишься ко всему, что Юрий Андрухович написал позже? – А почему ты спрашиваешь именно о Андруховича? Я поддержал в те времена несколько десятков книг, и в одном из молодых авторов не разочаровался, хотя их судьба сложилась по-разному. Я люблю их всех, и Юрка, конечно, тоже, – каждый по-своему.

– Наши писатели время от времени делают политические заявления, комментируют политические события. Как ты думаешь, что это – вынужденная ситуация, самопиар или дань традиции? – В целом мире не хватает писателей, которые это делают, и не хватает тех, кто стоит от всего в стороне. Украинская, возможно, придется несколько чаще вмешиваться, потому что у них в стране не сложилось пока ни с человеческими правами и свободами, ни государственным суверенитетом, ни с национальным языком, которая испытывает притеснения и маргинализации со стороны господствующего российско-креольского населения. В целом украинский – такие, как все. Кто пиарится, кто отводит душу, а кто исполняет свой собачий долг (как говорил еще Иван Франко).
– Какая сейчас твоя лектура? Неужели только политологические издания? – Почему же, бывают и социологические. И даже философские. Если же серьезно, то худ-лет я также почитываю, но исключительно тех авторов, которых знаю и которым, уверен, следует прочитать (как Жадана, например, Андруховича), или же читаю новинки по совету тех, кому доверяю (прежде всего, конечно , жены). В самолете прочитал вот Чисто литературное убийство Олексы Вильчинского, через неделю в следующем самолете планирую прочитать Шкляра.
– Какое твое видение современной украинской литературы сейчас, по 20 годах независимости? Положительное. Если бы укр-политикум был на уровне укр-литературы, то и Украина, думаю, была бы где во второй десятке, а не во второй сотне стран мира.
Людмила Таран, Литакцент
Фото – http://litakcent.com/

Еще по теме:

У статьи Николай Рябчук: «В следующем самолете планирую прочитать Шкляра» 0 комментариев.

 

Blocked/Доступ ограничен

IP-адрес данного ресурса заблокирован в соответствии с действующим законодательством.

195.22.26.24816.04.201827-31-2018/Ид2971-18Генпрокуратура

Доступ к информационному ресурсу ограничен на основании Федерального закона от 27 июля 2006 г. № 149-ФЗ "Об информации, информационных технологиях и о защите информации".

Если Вы считаете, что включение ip-адреса нужного Вам интернет-ресурса в "Единый реестр..." или "Реестр доменных имен..." произошло по ошибке, или оно нарушает Ваши законные права, пожалуйста, обращайтесь непосредственно к уполномоченному органу по координатам на интернет-сайте реестра.

Перейти на сайт
Универсального сервиса проверки ограничения доступа к сайтам или страницам сайтов сети "Интернет"